Неточные совпадения
— Теперь дело ставится так: истинная и вечная мудрость дана проклятыми вопросами Ивана Карамазова. Иванов-Разумник утверждает, что решение этих вопросов не может быть сведено к нормам логическим или
этическим и, значит, к счастью, невозможно. Заметь: к счастью! «Проблемы идеализма» — читал? Там Булгаков спрашивает: чем отличается человечество от человека? И отвечает: если жизнь личности — бессмысленна, то так же бессмысленны и судьбы человечества, — здорово?
Когда разразилась война, то многие русские интеллигенты делали попытки оценить ее с точки зрения интересов пролетариата, применить к ней категории социологической доктрины экономического материализма или социологической и
этической теории народничества.
Маркс очень не любил
этического социализма, он считал реакционным моральное обоснование социализма.
Следовательно, трансцендентальная характеристика
этического суждения неразрывно связана с фактом этики, который может рассматриваться и по своей объективной значимости или смыслу, но может трактоваться и как простой психологизм, допускающий для себя лишь причинное или генетическое истолкование.
Следует принимать государственность, сведенную к политическому утилитаризму, так же, как и бремя хозяйственных забот: признавая честность этого труда, аскетически нести его как жизненное «послушание»; однако «честность», корректность, есть лишь религиозно-этический минимум, между гем как религия во всех делах хочет максимума.
Религиозный опыт в своей непосредственности не есть ни научный, ни философский, ни эстетический, ни
этический, и, подобно тому как умом нельзя познать красоту (а можно о ней только подумать), так лишь бледное представление о опаляющем огне религиозного переживания дается мыслью.
Но что получается, если перевернуть отношение между религией и моралью вверх ногами и провозгласить, что Добро (в
этическом смысле) и есть Бог, иначе говоря, что религия исчерпывается этикой?
Чисто
этические масштабы вообще неприменимы к искусству, и мораль поднимает свой голос лишь там, где кончается искусство.
Следует прежде всего заметить, что говорить еще о религии вдобавок к этике, которая сама себе довлеет, — прибегать к религиозной санкции там, где
этическая вполне достаточна, представляется как будто излишним.
Не есть ли эта идея лишь ненужное удвоение нравственного закона, и не является ли поэтому недоразумением вообще отличать Бога от
этического сознания, установляющего систему нравственных целей, постулирующего нравственный миропорядок?
Этика при этом получает значение совершенно независимой самоцели и самоценности: то, что находится по ту сторону добра и зла, — святость или детскость, теряет всякую ценность, ибо ценно лишь проходящее через
этическое сознание, лишь совершаемое ради долга (за это высмеивал Канта еще Шиллер) [].
Да и вообще одна чистая этика даже и нехарактерна для христианства, — какое же христианство, в самом деле, представляет собой
этическая религия Канта?
Области
этической оценки подлежит ведь только личное усилие, борьба и подвиг, а не безличная дрессировка, между тем как сплошь и рядом эти области смешиваются между собою и всякого рода утилитарная годность принимается за моральную ценность.
Молитвенный пламень этого псалма через тысячи лет с прежней силою зажигает душу. Вот настоящая конкретная религиозная этика, и перед лицом ее с какою силой чувствуется убожество и безвкусие автономно-этических построений, — этики, притязающей быть религией или желающей обойтись совсем помимо религии. Псалмопевец обличает Канта.
Но можно и даже должно спросить, каков же этот Бог, если Он только и существует в
этическом сознании, которое само себе довлеет?
Еще более аналогичным представляется наш вопрос содержанию «Критики практического разума», которая стремится нащупать рациональный скелет
этического переживания или установить логику этики.
Потому, между прочим, религиозный «закон» шире нравственности, включая в себя требования обрядовые и вообще культовые, которые с точки зрения нравственности совершенно не нужны и представителями
этической религии отвергаются как идолопоклонство и суеверие (Afterdienst и Abgötterei у Канта).
Гуманность же, утверждающаяся без Христа и помимо Христа, есть религиозный обман, соблазн безбожным добром и безбожной любовью,
этическое идолопоклонство, а ее успехи получают значение жертв перед алтарем человекобожия.
Для точки зрения Плотина характерно, что он принужден не различать, но сливать и отожествлять философскую материю, каковая есть ничто, небытие, — с телом, и метафизически-этическое осуждение материи целиком распространять и на тело.
Мы отмечаем лишь то своеобразное употребление трансцендентально-аналитического метода, которое он получает здесь в руках своего творца, и особенно то расширенное его понимание, при котором ему ставится задача вскрыть условия не только научной и
этической, но и эстетической значимости, причем анализ этих сторон сознания ведется не в субъективно-психологической, а в трансцендентальной плоскости.
Если
этические суждения не имеют фактической принудительности науки или логической принудительности математики, то и все те гносеологические, метафизические и религиозные выводы, которые делает Кант на основании анализа
этического переживания («практического разума»), лишены самостоятельной основы и держатся на
этической интуиции.
Автономная этика есть или прямое глумление над добром, каковое совершается в утилитаризме, или аффектация и поза, ибо любить
этическое «добро», закон, категорический императив можно не ради него самого, а только ради Бога, голос Которого слышим в совести.
Поэтому аскетический мотив учения Платона следует понимать не в смысле метафизического осуждения тела, но как требование практического, религиозно-этического аскетизма, — во имя борьбы с греховной плотью ради победы духа, приводящей к просветлению и тела.
Отсюда и значение
этического момента, всегда связанного с личностью и свободой.
Это уже упомянутая статья «Борьба за идеализм» и статья «
Этическая проблема в свете философского идеализма», написанная в Вологде и напечатанная в сборнике «Проблемы идеализма», очень нашумевшем.
Моя революционность была скорее
этической, чем социальной.
В Флоренском меня поражало моральное равнодушие, замена
этических оценок оценками эстетическими.
Он всегда поэтизировал окружающую жизнь, и
этические категории с трудом к нему применимы.
Я, вероятно, должен быть причислен к типу эротических философов, но страсти
этические (страсти, а не нормы) во мне были сильнее страстей эротических.
Обоснование социализма у меня было
этическое, и это
этическое начало я перенес и в мой марксизм.
Скорее всего, мое умственное настроение того времени можно определить как
этический нормативный идеализм, близкий к Фихте.
Моя преобладающая ориентировка в жизни
этическая.
Я совершенно отрицательно всегда относился к
этическому формализму Канта, к категорическому императиву, к закрытию вещей в себе и невозможности, по Канту, духовного опыта, к религии в пределах разума, к крайнему преувеличению значения математического естествознания, соответствующего лишь одной эпохе в истории науки.
Я твердо стоял на кантовском à priori, которое имеет не психологический, а логический и
этический характер.
Литература начала XX века порвала с
этической традицией литературы XIX века.
Моя философия всегда имела
этический характер.
Моя попытка построить философию вне логической, онтологической и
этической власти «общего» над личным плохо понимается и вызывает недоумение.
Но был ослаблен социально-этический элемент, столь сильный в XIX веке.
В нашем ренессансе элемент эстетический, раньше задавленный, оказался сильнее элемента
этического, который оказался очень ослабленным.
Где многочисленная интеллигенция, там неизбежно существует общественное мнение, которое создает нравственный контроль и предъявляет всякому
этические требования, уклониться от которых уже нельзя безнаказанно никому, даже майору Николаеву.
Не один Дюма-сын при личном знакомстве оказывался, на более строгую оценку, по своему
этическому"я"ниже сортом, чем его талант, ум, наблюдательность, знание жизни.
Он писал на оригинальные темы, по вопросам общественной психологии, и своим очень характерным языком, немножко расплывчато, но умно, наблюдательно, радикально — в смысле
этического критерия.
Умственная и
этическая эволюция Телепнева похожа и на мою, но не совпадает с нею. В нем последний кризис, по окончании курса в Дерпте, потянул его к земской работе, а во мне началась борьба между научной дорогой и писательством уже за два года до отъезда из Дерпта.
В Дюма-сыне меня привлекали идейность его пьес, ум, блестящий диалог и постановка интересных общественных и
этических задач.
В нем"спонтанно"(выражаясь научно-философским термином) зародилась мысль написать большой роман, где бы была рассказана история
этического и умственного развития русского юноши, — с годов гимназии и проведя его через два университета — один чисто русский, другой — с немецким языком и культурой.
Этим было решительно все проникнуто среди тех, кого звали и"нигилистами". Движение стало настолько же разрушительно, как и созидательно. Созидательного, в смысле нового
этического credo, оказывалось больше. То, что потом Чернышевский в своем романе"Что делать?"ввел как самые характерные черты своих героев, не выдуманное, а только разве слишком тенденциозное изображение, с разными, большею частию ненужными разводами.
В Петербурге (особенно если б журнал пошел бойко и стал давать доход) я решительно не нашел бы досугов для такого дальнейшего"самообразования", другими словами для возведения целого здания своего мыслительного и социально-этического credo.
В такой
этической гносеологии нет никаких признаков объективной научности.
Критерий знания, критерий ценности — не
этический, а биологический.
И
этическое требование заключается в том, чтобы всегда духовно побеждать аффекты подозрительности и мнительности, чтобы никогда никого ни в чем не подозревать.